Любовь — это не всепрощение

О том, почему тишина перестала быть безопасной

Часть 18. Любовь — это не всепрощение

Читать весь блог Екатерины Пирожинской.

Я давно здесь не писала. Не потому, что всё наладилось, а потому, что реальность стала слишком плотной. Когда ты внутри катастрофы, у тебя нет слов — есть только инстинкт выживания. Но сейчас молчать больше не получается.

Тишина в моем доме перестала быть безопасной. Она ломалась с декабря. Это не было внезапным обрушением — скорее, финальный аккорд затянувшейся какофонии самообмана. Пять утра. Разбитые стекла, выбитая дверь и немного крови на руках — всё это стало лишь декорациями к моему личному признанию: мой ресурс «понимающего родителя» выгорел дотла. Йок.

Я работала живым щитом с его 13 лет. Я создавала вокруг сына пространство, где его не достанет внешняя агрессия, холод системы или эхо его собственных поступков. Я была уверена: если я стану абсолютным источником принятия, его внутренние демоны замолчат. Глупость. Демоны не замолкают. С демонами нужно расправляться. Изгонять.

В итоге я так яростно оберегала его от мира, что не заметила, как не уберегла от него саму себя. И дочь.

Нормализация ада всегда маскируется под гуманизм. Мы называем насилие «особенностями адаптации», оправдываем жестокость диагнозами, депривацией, детдомом. Но физиология — вещь упрямая: его нейроны повреждены (энцефалопатия — это не просто слово в медкарте), и в моменты гнева он буквально теряет способность воспринимать человеческий язык. Слова для него превращаются в белый шум, а страх диктует единственную реакцию — нападение. Ему страшно, он защищает себя. Неважно, что защищать не от кого, в его мире он чувствует угрозу. И мне она может казаться смешной, но для него она экзистенциальна. Мать должна быть рядом, мать должна быть предсказуема. А что может быть предсказуемее матери, которая делает всё, что просит ребенок, лишь бы не было войны?

Моя ошибка была в том, что я путала милосердие с прощением.

Я видела, какой колоссальный путь Рома прошел, как многому научился. Но когда диагноз берет верх над волей, ему нужна не «принимающая мама», а внешняя опора. Жесткая. Непреклонная. В виде больницы, протоколов или соцслужб. Господи, где я — и где соцслужбы? (Але, это Красный крест? Шутка для тех, кто читает меня давно). Но без этой дистанции, без принудительной структуры он просто захлебывается в собственном хаосе, разрушая живое вокруг.

Моя личная эволюция пошла, когда я признала: моё всепрощение не лечит его. Моё прощение его калечит. Позволяя ему превращать наш дом в поле боя, я даю ему ложное право на насилие. И это путь в никуда для всех нас.

Вызвать психиатрическую бригаду на рассвете — это не предательство. Это единственный оставшийся способ быть матерью. Это попытка сказать: «Я люблю тебя слишком сильно, чтобы позволить тебе сделать себя монстром. Ты — не монстр. И я не дам тебе им быть».

Любовь не равна всепрощению.

Иногда любовь — это решимость сделать то, от чего разрывается сердце. И спасти нас всех. И дать нам дышать свободно. Я больше не буфер. Я признаю своё бессилие перед биологией, и я возвращаю своё право на безопасность. Я не латаю дыры в старых границах — я провожу новую черту. Там, где невозможно насилие.

Просто потому, что там, где нет безопасности, нет и никакой любви.

Я по-прежнему люблю сына. И себя. И дочь. И именно поэтому сегодня я выбираю быть жесткой. Не только сегодня. Долго. Столько, сколько нужно будет.

А теперь о том, как и что было.

Примерно в 4:30 утра — стук в мою комнату.  Комната — проходная, блокирует вход в квартиру. Сын стучал. «Мам, пропусти. Мне нужно друзей впустить». Они там «холодные и голодные». Встала, не радостная — когда будят в 4:30 утра — естественная реакция. Но это 14-летние. Сыну 15. «Ладно, пускай, только тихо».

В тот момент, как Р. пошел их впускать, обнаружила их прямо у него на окне. Шуганула, отправила входить, через парадную. К нам на второй этаж можно забраться по крыше соседней пристройки, как по лестнице, поэтому периодически, когда я сплю, Р., если притащил в комнату друзей, может, не спросясь, выпустить/впустить их через окно. Если, тем более, обувь в комнате у него есть. Вчера обуви в комнате не было.

Через минуту мне пришлось сделать первое замечание. Сын стал орать: «Что это такое я делаю?!» Еще через несколько минут сделала второе. Бывает. «На выход». Выпроводила. Немного пошумели в подъезде, но ушли….

Еще через пару минут сын материализовался у меня перед дверью. Все еще 5 утра. Двери в комнаты у нас с расстекловкой. 9 стеклышек. Какая я была умная, что с двух сторон заклеила их пленкой. Если бы не это, думаю, я бы уехала сама по скорой с посеченным лицом. Он выбил 6 из них. Одно осталось целым. 5 раскололись, но пленка удержала осколки.

Никогда, никогда не ставьте стеклянные двери с детьми! Но это грёбаная съемная квартира.

Он выбил 6.

В результате у меня рассечен палец, какое-то количество царапин и разбита губа. Мальчику было нужно попасть наружу прямо здесь и сейчас. Причем я несколько раз сказала: «Подожди в комнате 5 минут. Если после этого решишь уходить, я тебя выпущу».

Кто такой умный, что предлагает запретить подростку выходить в 5 утра из дома?

И еще через 10 минут мне в окно прилетели снежки: «Мама, впусти! Я хочу извиниться! Там менты, впусти нас!» Спустилась вниз, на улицу. Он кричал, что я думаю только о себе, что я не имею права не пускать его друзей. Понимаете, да?

Опять начал орать. Я предложила сходить в полицию — он, удивительным образом, отказался. Снова завел: «Ты должна впустить моих друзей, мне холодно». Когда мы зашли в дом поговорить, сказала ему прямым текстом: «Я не чувствую себя в безопасности рядом с тобой». Он не мог остановиться. Обычно он справлялся с извинениями после срыва.

Мы зашли в квартиру. Дергался: «Тут полиция? Ты кого-то вызвала?»

— Нет, — ответила. И не врала. На тот момент еще никого не вызвала.

Я никого не вызвала сразу. Я абсолютно четко понимала: ребенок пришел, убедившись, что в квартире никого нет, кроме меня и его сестры. Улька выползла на секунду, к счастью, когда он был на улице. Посмотрела на мою посеченную руку. Сказала: «Это бред». Ну, или что-то подобное, и «Вызывай полицию», и пошла снова спать.

Сын дома. Неадекватен. Но дома.

В итоге я впустила его друзей, дала им 20 минут посидеть, зарядить телефоны. В 6 отправила на метро.

В головах — вата или опилки. Костя живет у нас неделями, ест, спит. Ни слова я не услышала с вопросом: «Тетя Катя, вам помочь?»

Зато сына рана очень волновала. И да, его волновало, что мне больно. Но он кричал. Кричал, чтобы я обработала, чтобы заклеила… чтобы не было видно.

А дальше я накормила сына и попыталась с ним поговорить.

Основное, что услышала: «Ты сама виновата». Что я «выбешиваю», я «довожу». Была даже версия: если бы сразу отказала его друзьям, то он бы на меня не набросился. «Если бы ты сразу сказала нет…» Но, в общем, это ерунда — набросился бы всё равно.

Всё как всегда: «Ты во всём виновата», «шлюха», «проститутка», «ты меня бесишь», «я так и хотел тебе в……». И коронное: «Я только с тобой такой, а вообще я нормальный. А ты — нет».

У него такой очень простой подход: «Виновата мать». Виновата я, я и только я.

Потом спрашиваю:

— А зачем ты всё это делаешь?

— А чтобы ты не в………. Теперь ты будешь делать то, что я скажу. То, что я хочу.

Правда, его версия мира такова: он вот так «воздух сотряс», и теперь я буду в подчинении. Такие вот дела.

Тема прощения — особенно в контексте сына — для меня больнючая. Есть какое-то количество штук, за которые мне пришлось себя простить и их в себе принять. Собственно, отношения с сыном — это постоянные качели — простить/не простить.

Только они усложнены тем, что я существую в смыслах, нюансах и деталях. А для моего ребенка, если я пустила его домой и накормила после того, как он разбил дверь — это не про то, что я не хочу, чтобы он был на улице в 5 утра во взъерошенном состоянии, а про то, что я его простила.

Что не так. Я просто не хочу, чтобы ему было холодно, чтобы он влезал в очередные проблемы. И главное — да — главное — не хочу переживать за него. Да — сейчас — не хочу, оно ему не в помощь. Мне — в разрушение… И все эти состояния мы пытаемся донести друг до друга через язык.

И вот тут мы вываливаемся в катастрофически разные языки несмотря на то, что оба говорим на русском. Мы с ребенком говорим на разном русском. Я поняла недавно, что у нас даже мат — про разное.

Из неожиданного, опять про моего ребенка: средство коммуникации через рот у него развито слабее, чем средство коммуникации через сообщения в тг. И это тоже отдельный элемент коммуникативной мешанины.

И вся эта какофония — очень мешает понять друг друга. Но кроме понять — есть еще и простить. И недавно я осознала: я могу понять, но не обязана прощать.

И не обязана сохранять формат отношений, который приносит мне боль.

А что теперь? Теперь — строим новый дом: строим жизнь иначе. И отношения — иначе.

Берегите себя.

Фото — автора.